Навигация

 Главная

 Аналитика

 Новости

 Интервью

 Закрытая рубрика

 Видео

 Аудио

Дополнительно

 Правила

Блоги

 Маэстро

 Лаура

 Сауасса

 Алана

 Ассаис

 Мадина Гаглоева

 Мария Плион

 Bonum factum

 Valion75

Популярные публикации
  • Утренний кофе. Коста Хетагуров
  • Утренний кофе. Ричард Хью Блэкмор II
  • Утренний кофе. "Уарзон зарджытæ" от Вадима Сиукаева ( 4 часть)
  • ПОЭТЫ ЗАРМОНА. СЕРГЕЙ ХАЧИРОВ (ФИЛЬМ ПЕРВЫЙ)
  • Утренний кофе. С днем рождения, Алан!
  • Неделя Зармона. День второй
  • Утренний кофе. Рок-баллады от крутых музыкантов и меломанов (I LovePoems, 4 часть)
  • Утренний кофе. Бонварону - 45 (день третий)
  • Мечты бывают разные, я люблю сбыточные)
  • "Два гения на двух квадратных метрах. "
  • Аккаунт
    Логин
    Пароль
     

    Реклама
     
       Иосиф Бродский.
      Раздел: ---

    Иосиф Бродский Не выходи из комнаты, не совершай ошибку

    И.Бродский - Сурганова Неужели не я...wmv

    Иосиф Бродский - Я входил вместо дикого зверя в клетку

    Иосиф Бродский - Я не то, что схожу с ума...

    Прогулки с Бродским 8

    Иосиф Бродский. Нобелевская речь.



    Разместил: usima1 | Версия для печати |Просмотров: 1968 | Комментариев: 9 |
    #1 Написал: usima1 (24 мая 2013 09:46)

    Откуда:

    Комментариев: 2931

    Публикаций: 978

    Статус: Пользователь offline

    Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
    За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
    Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
    города, человеков, но для начала зелень.
    Стану спать не раздевшись или читать с любого
    места чужую книгу, покамест остатки года,
    как собака, сбежавшая от слепого,
    переходят в положенном месте асфальт. Свобода —
    это когда забываешь отчество у тирана,
    а слюна во рту слаще халвы Шираза,
    и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
    ничего не каплет из голубого глаза.

    --------------------
      Зарегистрирован: 14.11.2011 ICQ: {icq}
    #2 Написал: valionfilm (24 мая 2013 10:25)

    Откуда: Москва

    Комментариев: 482

    Публикаций: 0

    Статус: Пользователь offline

    Приятное пасмурное утро)
    Боб Дилан, Бродский... да и Сурганова... Кррраасотаа!
    Усима, мерси) со стихами прекрасная идея... кофе супер) обычно только заголовки успеваю читать, да пару песен послушать, сама знаешь, жизнь... некогда себя баловать. Сегодня послушала в с е, ну или почти все winked . спасибо! rose_mini


      Зарегистрирован: 16.10.2012 ICQ: {icq}
    #3 Написал: usima1 (24 мая 2013 11:00)

    Откуда:

    Комментариев: 2931

    Публикаций: 978

    Статус: Пользователь offline

    Цитата: valionfilm
    Боб Дилан, Бродский...

    Оба родились 24 мая).

    Добавила Нобелевскую речь.

    Иосиф Бродский. Нобелевская лекция
    I
    Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко -- и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, -- оказаться внезапно на этой трибуне -- большая неловкость и испытание.
    Ощущение это усугубляется не столько мыслью о тех, кто стоял здесь до меня, сколько памятью о тех, кого эта честь миновала, кто не смог
    обратиться, что называется, "урби эт орби" с этой трибуны и чье общее молчание как бы ищет и не находит себе в вас выхода.
    Единственное, что может примирить вас с подобным положением, это то простое соображение, что -- по причинам прежде всего стилистическим --
    писатель не может говорить за писателя, особенно -- поэт за поэта; что, окажись на этой трибуне Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост,
    Анна Ахматова, Уинстон Оден, они невольно бы говорили за самих себя, и, возможно, тоже испытывали бы некоторую неловкость.
    Эти тени смущают меня постоянно, смущают они меня и сегодня. Во всяком случае они не поощряют меня к красноречию. В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой -- но всегда меньшей, чем любая из них, в отдельности. Ибо быть лучше их на бумаге невозможно; невозможно быть лучше их и в жизни, и это именно их жизни, сколь бы трагичны и горьки они не были, заставляют меня часто -- видимо, чаще, чем следовало бы -- сожалеть о движении времени. Если тот свет существует -- а отказать им в возможности вечной жизни я не более в состоянии, чем забыть об их существовании в этой -- если тот свет существует, то они, надеюсь, простят мне и качество того, что я собираюсь изложить: в конце концов, не поведением на трибуне достоинство нашей профессии мерится.
    Я назвал лишь пятерых -- тех, чье творчество и чьи судьбы мне дороги, хотя бы по тому, что, не будь их, я бы как человек и как писатель стоил бы
    немногого: во всяком случае я не стоял бы сегодня здесь. Их, этих теней -- лучше: источников света -- ламп? звезд? -- было, конечно же, больше, чем
    пятеро, и любая из них способна обречь на абсолютную немоту. Число их велико в жизни любого сознательного литератора; в моем случае оно удваивается,
    благодаря тем двум культурам, к которым я волею судеб принадлежу. Не облегчает дела также и мысль о современниках и собратьях по перу в обеих
    этих культурах, о поэтах и прозаиках, чьи дарования я ценю выше собственного и которые, окажись они на этой трибуне, уже давно бы перешли к делу, ибо у
    них есть больше, что сказать миру, нежели у меня.
    Поэтому я позволю себе ряд замечаний -- возможно, нестройных, сбивчивыхи могущих озадачить вас своей бессвязностью. Однако количество времени,
    отпущенное мне на то, чтобы собраться с мыслями, и самая моя профессия защитят меня, надеюсь, хотя бы отчасти от упреков в хаотичности. Человек
    моей профессии редко претендует на систематичность мышления; в худшем случае, он претендует на систему. Но это у него, как правило, заемное: от
    среды, от общественного устройства, от занятий философией в нежном возрасте. Ничто не убеждает художника более в случайности средств, которыми он пользуется для достижения той или иной -- пусть даже и постоянной -- цели, нежели самый творческий процесс, процесс сочинительства. Стихи, по слову Ахматовой, действительно растут из сора; корни прозы -- не более благородны.

    II
    Если искусство чему-то и учит (и художника -- в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней -- и
    наиболее буквальной -- формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности,
    уникальности, отдельности -- превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную -- но не стихотворение, скажем, Райнера Марии Рильке. Произведения искусства, литературы в особенности и стихотворение в частности обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство, где прочитано стихотворение, они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия -- равнодушие и
    разноголосие, на месте решимости к действию -- невнимание и брезгливость. Иными словами, в нолики, которыми ревнители общего блага и повелители масс
    норовят оперировать, искусство вписывает "точку-точку-запятую с минусом", превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу.
    Великий Баратынский, говоря о своей Музе, охарактеризовал ее как обладающую "лица необщим выраженьем". В приобретении этого необщего
    выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается. Было бы досаднно израсходовать этот единственный шанс на повторение чужой внешности, чужого опыта, на тавтологию -- тем более обидно, что глашатаи исторической необходимости, по чьему наущению человек на тавтологию эту готов согласиться, в гроб с ним вместе не лягут и спасибо не скажут.
    Язык и, думается, литература -- вещи более древние, неизбежные, долговечные, чем любая форма общественной организации. Негодование, ирония
    или безразличие, выражаемое литературой по отношению к государству, есть, по существу, реакция постоянного, лучше сказать -- бесконечного, по отношению к временному, ограниченному. По крайней мере, до тех пор пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства. Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему), и человек, чья профессия язык, -- последний, кто может позволить себе позабыть об этом. Подлинной опасностью для писателя является не только возможность (часто реальность) преследований со стороны государства, сколько возможность оказаться загипнотизированным его, государства, монструозными
    или претерпевающими изменения к лучшему -- но всегда временными --очертаниями.
    Философия государства, его этика, не говоря уже о его эстетике --всегда "вчера"; язык, литература -- всегда "сегодня" и часто -- особенно в
    случае ортодоксальности той или иной системы -- даже и "завтра". Одна из заслуг литературы и состоит в том, что она помогает человеку уточнить время его существования, отличить себя в толпе как предшественников, так и себе подобных, избежать тавтологии, то есть участи, известной иначе под почетным названием "жертвы истории". Искуство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется "клише". Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих найти (или подсказывающих) всякий раз качественно новое эстетическое решение. Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не синонимично, но, в лучшем случае, параллельно истории, и способом его существования является создание всякий раз новой эстетической реальности. Вот почему оно часто оказывается "впереди прогресса", впереди истории, основным инструментом которой является -- не уточнить ли нам Маркса? -- именно клише.
    На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях
    языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение это вздорно и
    представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу,истории. Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем
    развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случаенароду следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая
    реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика -- мать этики; понятие "хорошо" и "плохо" -- понятия прежде всего эстетические,
    предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "все позволено" потому,что в эстетике не "все позволено", потому что количество цветов в спектре
    ограничено. Несмышленый младенец, с плачем отвергающий незнакомца или,наоборот, тянущийся к нему, отвергает его или тянется к нему, инстинктивно совершая выбор эстетический, а не нравственный.
    Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание --всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает
    человека, ее переживающего, лицом еще более частным, и частность эта,обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже
    сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее
    восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее -- хотя, возможно, и не счастливее.
    Именно в этом, скорее прикладном, чем платоническом смысле следует понимать замечание Достоевского, что "красота спасет мир", или высказывание
    Мэтью Арнольда, что "нас спасет поэзия". Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно. Эстетическое чутье в человеке
    развивается весьма стремительно, ибо, даже не полностью отдавая себе отчет в том, чем он является и что ему на самом деле необходимо, человек, как
    правило, инстинктивно знает, что ему не нравится и что его не устраивает. В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому, в частности литература, не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература, и в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собою, грубо говоря, нашу видовую цель.
    Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и композиции; тем не менее, подразделение людей на интеллигенцию и всех остальных представляется мне неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих; но, если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем-чем, а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы. Речь идет не об образовании, а об образовании речи, малейшая приближенность которой чревата вторжением в жизнь человека ложного выбора. Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы -- и не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное произведение еще оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя, произведение литературы -- искусства, по выражению Монтале, безнадежно семантического -- обрекает его на роль только исполнителя.
    В этой роли человеку выступать, мне кажется, следовало бы чаще, чем в какой-либо иной. Более того, мне кажется, что роль эта в результате
    популяционного взрыва и связанной с ним все возрастающей атомизацией общества, т. е. со все возрастающей изоляцией индивидуума, становится все
    более неизбежной. Я не думаю, что я знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но мне кажется, что в качестве собеседника книга более
    надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение -- не монолог, но разговор писателя с читателем -- разговор, повторяю, крайне
    частный, исключающий всех остальных, если угодно -- обоюдно мизантропический. И в момент этого разговора писатель равен читателю, как,
    впрочем, и наоборот, независимо от того, великий он писатель или нет. Равенство это -- равенство сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь
    в виде памяти, смутной или отчетливой, и рано или поздно, кстати или некстати, определяет поведение индивидуума. Именно это я имею в виду, говоря
    о роли исполнителя, тем более естественной, что роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя.
    В истории нашего вида, в истории "сапиенса", книга -- феномен антропологический, аналогичный по сути изобретению колеса. Возникшая для
    того, чтоб дать нам представление не столько о наших истоках, сколько о том, на что "сапиенс" этот способен, книга является средством перемещения в
    пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы. Перемещение это, в свою очередь, как всякое перемещение, оборачивается бегством от общего знаменателя, от попытки навязать знаменателя этого черту, не поднимавшуюся ранее выше пояса, нашему сердцу, нашему сознанию, нашему воображению. Бегство это -- бегство в сторону необщего выражения лица, в сторону числителя, в сторону личности, в сторону частности. По чьему бы образу и подобию мы не были созданы, нас уже пять миллиардов, и другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. В противоположном случае нас ожидает прошлое -- прежде всего, политическое, со всеми его массовыми полицейскими прелестями.
    Во всяком случае положение, при котором искусство вообще и литература в частности является достоянием (прерогативой) меньшинства, представляется мне нездоровым и угрожающим. Я не призываю к замене государства библиотекой -- хотя мысль эта неоднократно меня посещала -- но я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому. Хотя бы уже по одному тому, что насущным хлебом литературы является именно человеческое разнообразие и безобразие, она, литература, оказывается надежным противоядием от каких бы то ни было -- известных и будущих -- попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования. Как система нравственного, по крайней мере, страхования, она куда более эффективна, нежели та или иная система верований или философская доктрина.
    Потому что не может быть законов, защищающих нас от самих себя, ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступления против
    литературы. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не цензурные ограничения и т. п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое -- пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация -- она платит за это своей историей. Живя в той стране, в которой я живу, я первый готов был бы поверить, что существует некая пропорция между материальным благополучием человека и его литературным невежеством; удерживает от этого меня, однако, история страны, в которой я родился и вырос. Ибо сведенная к причинно-следственному минимуму, к грубой формуле, русская трагедия -- это именно трагедия общества, литература в котором оказалась прерогативой меньшинства: знаменитой русской интеллигенции.
    Мне не хочется распространяться на эту тему, не хочется омрачать этот вечер мыслями о десятках миллионов человеческих жизней, загубленных
    миллионами же, -- ибо то, что происходило в России в первой половине XX века, происходило до внедрения автоматического стрелкового оружия -- во имя
    торжества политической доктрины, несостоятельность которой уже в том и состоит, что она требует человеческих жертв для своего осуществления. Скажу только, что -- не по опыту, увы, а только теоретически -- я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительнее, чем для человека, Диккенса не читавшего. И я говорю именно о чтении Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т.д., т.е. литературы, а не о грамотности, не об образовании. Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной политический трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения. Ленин был грамотен, Сталин был грамотен, Гитлер тоже; Мао Цзедун, так тот даже стихи писал; список их жертв, тем не менее, далеко превышает список ими прочитанного.
    Однако, перед тем как перейти к поэзии, я хотел бы добавить, что русский опыт было бы разумно рассматривать как предостережение хотя бы уже
    потому, что социальная структура Запада в общем до сих пор аналогична тому, что существовало в России до 1917 года. (Именно этим, между прочим,
    объясняется популярность русского психологического романа XIX века на Западе и сравнительный неуспех современной русской прозы. Общественные отношения, сложившиеся в России в XX веке, представляются, видимо, читателю не менее диковинными, чем имена персонажей, мешая ему отождествить себя с ними.) Одних только политических партий, например, накануне октябрьского переворота 1917 года в России существовало уж никак не меньше, чем существует сегодня в США или Великобритании. Иными словами, человек бесстрастный мог бы заметить, что в определенном смысле XIX век на Западе еще продолжается. В России он кончился; и если я говорю, что он кончился трагедией, то это прежде всего из-за количества человеческих жертв, которые повлекла за собой наступившая социальная и хронологическая перемена. В настоящей трагедии гибнет не герой -- гибнет хор.

    III
    Хотя для человека, чей родной язык -- русский, разговоры о политическом зле столь же естественны, как пищеварение, я хотел бы теперь переменить
    тему. Недостаток разговоров об очевидном в том, что они развращают сознание своей легкостью, своим легко обретаемым ощущением правоты. В этом их соблазн, сходный по своей природе с соблазном социального реформатора, зло это порождающего. Осознание этого соблазна и отталкивание от него в
    определенной степени ответственны за судьбы многих моих современников, не говоря уже о собратьях по перу, ответственны за литературу, из-под их перьев возникшую. Она, эта литература, не была бегством от истории, ни заглушением памяти, как это может показаться со стороны. "Как можно сочинять музыку после Аушвица?" -- вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, -- повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. "А как после Аушвица можно есть ланч?" -- заметил на это как-то американский поэт Марк Стрэнд. Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае,оказалось способным сочинить эту музыку.
    Это поколение -- поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените
    богоподобной, абсолютной, самой природой, казалось, санкционированной власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически
    должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага. Тот факт, что не все прервалось, -- по крайней мере
    в России, -- есть в немалой мере заслуга моего поколения, и я горд своей к нему принадлежностью не в меньшей мере, чем тем, что я стою здесь сегодня. И
    тот факт, что я стою здесь сегодня, есть признание заслуг этого поколения перед культурой; вспоминая Мандельштама, я бы добавил -- перед мировой
    культурой. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на пустом -- точней, на пугающем своей опустошенностью месте, и что скорей интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее немногих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим собственным, новым или казавшимся нам таковым, современным содержанием.
    Существовал, вероятно, другой путь -- путь дальнейшей деформации, поэтики осколков и развалин, минимализма, пресекшегося дыхания. Если мы от
    него отказались, то вовсе не потому, что он казался нам путем самодраматизации, или потому, что мы были чрезвычайно одушевлены идеей
    сохранения наследственного благородства известных нам форм культуры, равнозначных в нашем сознании формам человеческого достоинства. Мы
    отказались от него, потому что выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры -- и выбор этот был опять-таки эстетический, а не нравственный.
    Конечно же, человеку естественнее рассуждать о себе не как об орудии культуры, но, наоборот, как об ее творце и хранителе. Но если я сегодня
    утверждаю противоположное, то это не потому, что есть определенное очарование в перефразировании на исходе XX столетия Плотина, лорда
    Шефтсбери, Шеллинга или Новалиса, но потому, что кто-кто, а поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле
    диктат языка; что не язык является его инструментом, а он -- средством языка к продолжению своего существования. Язык же -- даже если представить его как
    некое одушевленное существо (что было бы только справедливым) -- к этическому выбору не способен.
    Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям: чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношение к окружающей его реальности, будь то пейзаж или государство, чтоб запечатлеть душевное состояние, в котором он в данный момент находится, чтоб оставить -- как он думает в эту минуту -- след на земле. Он прибегает к этой форме -- к стихотворению -- по соображениям, скорее всего, бессознательно-миметическим: черный вертикальный сгусток слов посреди белого листа бумаги, видимо, напоминает человеку о его собственном положении в мире, о пропорции пространства к его телу. Но независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, -- немедленное последствие этого предприятия -- ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее -- ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено.
    Зависимость эта -- абсолютная, деспотическая, но она же и раскрепощает. Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной
    центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом -- то есть всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он -- тот, кем язык жив. Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации.
    Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его
    переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворения, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки -- посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, -- и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение -- колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.

    (C) The Nobel Foundation. 1987.

    --------------------
      Зарегистрирован: 14.11.2011 ICQ: {icq}
    #4 Написал: Алан Чочиев (24 мая 2013 11:12)

    Откуда:

    Комментариев: 2059

    Публикаций: 2

    Статус: Пользователь offline

    Бонхорз дживэнгджэнтае!

    ...атэлди Бродскийаен - нае уае зэдта...

    фаелае... уи йаехишаен - солнце светит - Бродский вертит - колесо житья и смерти... сэмахаен та иннаердаем... мне далеко от вас и него... ОДНАКО...
      Зарегистрирован: 2.06.2008 ICQ: {icq}
    #5 Написал: diAMOND (24 мая 2013 11:34)

    Откуда: Vladikavkaz-Sinhwael

    Комментариев: 2832

    Публикаций: 989

    Статус: Пользователь offline

    шикарно! love
    еслиб не югоосетинский "самый прогрессивный" на свете интернет, было бы еще лучше winked
    Цитата: usima1
    Создаваемое
    сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих
    языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство
    существования языка. Или, как сказал великий Оден, он -- тот, кем язык жив.
    Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на
    котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому,
    что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к
    мутации.
    Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает
    на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его
    переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что
    язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная
    стихотворения, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой
    оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше,
    чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и
    есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее.
    Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и
    метод, которым пользовались библейские пророки -- посредством откровения.
    Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу
    всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три
    даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему
    стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, -- и
    дальше, может быть, чем он сам бы желал.


    поэтому только зармон! bab1 bab2 bab1
      Зарегистрирован: 26.11.2010 ICQ: {icq}
    #6 Написал: valionfilm (24 мая 2013 12:16)

    Откуда: Москва

    Комментариев: 482

    Публикаций: 0

    Статус: Пользователь offline

    Без прозы никак) Вот небольшой отрывок.

    И. Бродский "Меньше единицы"

    "Когда я работал на заводе, в обеденный перерыв мы выходили на заводской
    двор; кто садился и разворачивал бутерброды, кто курил, кто играл в
    волейбол. Там была маленькая клумба, окруженная полуметровым зеленым забором
    из штакетника. Забор был покрыт пылью и копотью, так же как сморщенные,
    вялые цветы на квадратной клумбе. Куда бы ни занесло тебя в нашей империи,
    ты везде найдешь такой забор. Штакетник обычно -- готовое изделие, но если
    даже его стругают дома, то все равно выдерживают стандарт. Однажды я поехал
    в Среднюю Азию, в Самарканд; я сгорал от желания увидеть бирюзовые купола и
    непостижимые орнаменты разных медресе и минаретов. Они были тут как тут. А
    потом я увидел этот забор с его идиотским ритмом, и сердце у меня упало,
    Восток исчез. Дробненькая, гребеночная скороговорка забора мгновенно
    уничтожила все пространство -- а равно и время -- между заводским двором и
    древним городом Хубилая.
    Нет ничего более чуждого этим штакетникам, чем природа, чью зелень
    идиотически пародирует их цвет. Штакетники, правительственный чугун оград,
    неистребимое хаки военных в каждой толпе пешеходов, на каждой улице, в
    каждом городе, неотступная фотография домны в каждой утренней газете,
    неиссякаемый Чайковский по радио -- от всего этого можно сойти с ума, если
    не умеешь отключаться. На советском телевидении не было рекламных передач; в
    паузах показывали портреты Ленина и так называемые фотоэтюды: "Весна",
    "Осень" и т. д. Плюс "легкая" журчащая музыка, никогда не имевшая автора и
    творимая самим усилителем.
    Тогда я еще не знал, что всем этим наградил нас век разума и прогресса,
    век массового производства; я приписывал это государству и отчасти самой
    стране, падкой на все, что не требует воображения. И все-таки думаю, что не
    совсем ошибался. Казалось бы, где, как не в централизованном государстве,
    легче всего сеять и распространять просвещение? Правителю, теоретически,
    доступнее совершенство (на каковое он в любом случае претендует), чем
    представителю. Об этом твердил Руссо. Жаль, что так не случилось с русскими.
    Страна с изумительно гибким языком, способным передать тончайшие движения
    человеческой души, с невероятной этической чувствительностью (благой
    результат ее в остальном трагической истории) обладала всеми задатками
    культурного, духовного рая, подлинного сосуда цивилизации. А стала адом
    серости с убогой материалистической догмой и жалкими потребительскими
    поползновениями.
    Мое поколение сия чаша отчасти миновала. Мы произросли из послевоенного
    щебня -- государство зализывало собственные раны и не могло как следует за
    нами проследить. Мы пошли в школу, и, как ни пичкала нас она возвышенным
    вздором, страдания и нищета были перед глазами повсеместно. Руину не
    прикроешь страницей "Правды". Пустые окна пялились на нас, как глазницы
    черепов, и при всем нашем малолетстве мы ощущали трагедию. Конечно, мы не
    умели соотнести себя с руинами, но в этом и не было нужды: их эманация
    обрывала смех. Потом смех возобновлялся, и вполне бездумный,-- но это было
    все-таки возобновление. В послевоенные годы мы чуяли в воздухе странную
    напряженность; что-то нематериальное, почти призрачное. А мы были малы, мы
    были мальчишки. Скудость окружала нас, но, не ведая лучшего, мы от нее не
    страдали. Велосипеды были старые, довоенные, а владелец футбольного мяча
    почитался буржуем. Наше белье и одежки были скроены матерями из отцовских
    мундиров и латаных подштанников: adieu, Зигмунд Фрейд. Так что вкус к
    имуществу у нас не развился. То, что доставалось нам потом, было скверно
    сделано и уродливо на вид. Самим вещам мы предпочитали идеи вещей, хотя,
    когда мы глядели в зеркало, увиденное там нас не очень радовало.
    У нас не было своих комнат, чтобы заманить туда девушку, и у девушек не
    было комнат. Романы наши были по преимуществу романы пешеходные и романы
    бесед; если бы с нас брали по одометру, это встало бы в астрономическую
    сумму. Старые склады, набережные реки в заводских районах, жесткие скамейки
    в мокрых скверах и холодные подъезды общественных зданий -- вот привычные
    декорации наших первых пневматических блаженств. У нас никогда не было так
    называемых "материальных стимулов". А идеологические смешили даже
    детсадовцев. Если кто-то продавался, то не за добро и не за комфорт: таковых
    не имелось в наличии. Продавался он по душевной склоннности и знал это сам.
    Предложения не было, был чистый спрос.
    Если мы делали этический выбор, то исходя не столько из окружающей
    действительности, сколько из моральных критериев, почерпнутых в
    художественной литературе. Мы были ненасытными читателями и впадали в
    зависимость от прочитанного. Книги, возможно благодаря их свойству
    формальной завершенности, приобретали над нами абсолютную власть. Диккенс
    был реальней Сталина и Берии. Романы больше всего остального влияли на наше
    поведение и разговоры, а разговоры наши на девять десятых были разговорами о
    романах. Это превращалось в порочный круг, но мы не стремились из него
    вырваться.
    По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории
    России -- и слава Богу. Приятельство могло кончиться из-за того, что кто-то
    предпочел Хемингуэя Фолкнеру; для нас Центральным Комитетом была иерархия в
    литературном пантеоне. Начиналось это как накопление знаний, но превратилось
    в самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать всем. Книги стали
    первой и единственной реальностью, сама же реальность представлялась
    бардаком или абракадаброй. При сравнении с другими, мы явно вели вымышленную
    или выморочную жизнь. Но если подумать, существование, игнорирующее нормы,
    провозглашенные в литературе, второсортно и не стоит трудов. Так мы думали,
    и я думаю, мы были правы.
    Инстинкты склоняли нас к чтению, а не к действию. Неудивительно, что
    реальная наша жизнь шла через пень-колоду. Даже те из нас, кто сумел
    продраться через дебри "высшего образования", с неизбежным поддакиванием и
    подпеванием системе, в конце концов, не вынеся навеянных литературой
    угрызений, выбывали из игры. Мы становились чернорабочими -- на физических
    или издательских работах,-- занимались чем-то не требующим умственных
    усилий: высекали надписи на могильных плитах, изготовляли синьки, переводили
    технические тексты, проявляли рентгеновские снимки, работали счетоводами и
    переплетчиками. Время от времени мы появлялись на пороге приятельской
    квартиры, с бутылкой в одной руке, закуской, или конфетами, или цветами в
    другой, и просиживали вечер, разговаривая, сплетничая, жалуясь на идиотизм
    высокого начальства и гадая, кто из нас скорее умрет. А теперь я должен
    отставить местоимение "мы".

    Никто не знал литературу и историю лучше, чем эти люди, никто не умел
    писать по-русски лучше, чем они, никто не презирал наше время сильнее. Для
    этих людей цивилизация значила больше, чем насущный хлеб и ночная ласка. И
    не были они, как может показаться, еще одним потерянным поколением. Это было
    единственное поколение русских, которое нашло себя, для которого Джотто и
    Мандельштам были насущнее собственных судеб. Бедно одетые, но чем-то
    все-таки элегантные, тасуемые корявыми руками своих непосредственных
    начальников, удиравшие, как зайцы, от ретивых государственных гончих и еще
    более ретивых лисиц, бедные и уже не молодые, они все равно хранили любовь к
    несуществующему (или существующему лишь в их лысеющих головах) предмету,
    именуемому цивилизацией. Безнадежно отрезанные от большого мира, они думали,
    что уж этот-то мир должен быть похож на них; теперь они знают, что и он
    похож на других, только нарядней. Я пишу это, закрываю глаза и почти вижу,
    как они стоят в своих обшарпанных кухнях со стаканами в руках и ироническими
    гримасами на лицах. "Давай, давай,-- усмехаются они.-- Liberte', Egalite',
    Fraternite'4... Почему никто не добавит Культуру?"

    Память, я полагаю, есть замена хвоста, навсегда утраченного нами в
    счастливом процессе эволюции. Она управляет нашими движениями, включая
    миграцию. Помимо этого, есть нечто явно атавистическое в самом процессе
    вспоминания -- потому хотя бы, что процесс этот не бывает линейным. Кроме
    того, чем больше помнишь, тем ты ближе к смерти.
    Если это так, то хорошо, когда твоя память спотыкается. Чаще, однако,
    она закручивается, раскручивается, виляет -- в точности как хвост; так же
    должно вести себя твое повествование, даже рискуя показаться бессвязным и
    скучным. В конце концов, скука -- наиболее распространенная черта
    существования, и можно только удивляться, почему она столь мало попаслась в
    прозе 19-го века, столь склонной к реализму,
    Пусть писатель во всеоружии таланта готов перенести на бумагу
    мельчайшие флуктуации сознания, все равно, попытки воспроизвести сей хвост
    во всем его спиральном великолепии обречены, ибо эволюция не прошла даром.
    Перспектива лет спрямляет вещи до точки полного исчезновения. Ничто не
    воротит их назад, даже рукописные слова с их кручеными буквами. И тем более
    обречена такая попытка, когда твой хвост кончается где-то в России.
    Но будь печатное слово лишь знаком забывчивости, это еще полбеды.
    Печальная истина состоит в том, что слова пасуют перед действительностью. У
    меня, по крайней мере, такое впечатление, что все пережитое в русском
    пространстве, даже будучи отображено с фотографической точностью, просто
    отскакивает от английского языка, не оставляя на его поверхности никакого
    заметного отпечатка. Конечно, память одной цивилизации не может -- и,
    наверное, не должна -- стать памятью другой. Но когда язык отказывается
    воспроизвести негативные реалии другой культуры, тут возникают тавтологии
    наихудшего свойства,
    Истории, без сомнения, суждено повторять себя: в общем-то, выбор у нее
    небогатый, как и у человека. Так утешайся хотя бы тем, что знаешь, жертвой
    чего ты пал, прикоснувшись к специфической семантике, имеющей хождение в
    столь отдаленном мире, как Россия. Губят тебя твои же концептуальные и
    аналитические замашки, например, когда при помощи языка анатомируешь свой
    опыт и тем лишаешь сознание всех благ интуиции. Ибо при всей своей красоте
    четкая концепция всегда означает сужение смысла, отсечение всяческой
    бахромы. Между тем бахрома-то как раз и важнее всего в мире феноменов, ибо
    она способна переплетаться.
    Эти слова сами по себе свидетельство того, что я не обвиняю английский
    язык в бессилии; не сетую я и на дремотное состояние души населения, на нем
    говорящего. Я всего лишь сожалею о том, что столь развитым понятиям о зле,
    каковыми обладают русские, заказан вход в иноязычное сознание по причине
    извилистого синтаксиса. Интересно, многим ли из нас случалось встретиться с
    нелукавым Злом, которое, явившись к нам, с порога объявляло:
    "Привет, я -- Зло. Как поживаешь?"
    Если все это, тем не менее, звучит как элегия, то виной тому скорее
    жанр отрывка, нежели его содержание, каковому больше приличествовала бы
    ярость. Ни та, ни другая, конечно, не способны раскрыть смысл прошлого; но
    элегия хотя бы не создает новой реальности. Какой бы хитрый механизм ни
    строил ты для поимки собственного хвоста, ты останешься с сетью, полной
    рыбы, но без воды. Которая качает твою лодку. И вызывает головокружение --
    или заставляет прибегнуть к элегическому тону. Или отпустить рыбу обратно.

    ***

    Жил-был когда-то мальчик. Он жил в самой несправедливой стране на
    свете. Ею правили существа, которых по всем человеческим меркам следовало
    признать выродками. Чего, однако, не произошло.
    И был город. Самый красивый город на свете. С огромной серой рекой,
    повисшей над своим глубоким дном, как огромное серое небо -- над ней самой.
    Вдоль реки стояли великолепные дворцы с такими изысканно-прекрасными
    фасадами, что если мальчик стоял на правом берегу, левый выглядел как
    отпечаток гигантского моллюска, именуемого цивилизацией. Которая перестала
    существовать.
    Рано утром, когда в небе еще горели звезды, мальчик вставал и,
    позавтракав яйцом и чаем, под радиосводку о новом рекорде по выплавке стали,
    а затем под военный хор, исполнявший гимн вождю, чей портрет был приколот к
    стене над его еще теплой постелью, бежал по заснеженной гранитной набережной
    в школу.
    Широкая река лежала перед ним, белая и застывшая, как язык континента,
    скованный немотой, и большой мост аркой возвышался в темно-синем небе, как
    железное небо. Если у мальчика были две минуты в запасе, он скатывался на
    лед и проходил двадцать-тридцать шагов к середине. Все это время он думал о
    том, что делают рыбы под таким толстым льдом. Потом он останавливался,
    поворачивался на 180 градусов и бежал сломя голову до самых дверей школы. Он
    влетал в вестибюль, бросал пальто и шапку на крюк и несся по лестнице в свой
    класс.
    Это была большая комната с тремя рядами парт, портретом Вождя на стене
    над стулом учительницы и картой двух полушарий, из которых только одно было
    законным. Мальчик садится на место, расстегивает портфель, кладет на парту
    тетрадь и ручку, поднимает лицо и приготавливается слушать ахинею.

    1976

    * Перевод с английского В. Голышева

      Зарегистрирован: 16.10.2012 ICQ: {icq}
    #7 Написал: Kalipso (24 мая 2013 18:36)

    Откуда:

    Комментариев: 0

    Публикаций: 0

    Статус:

    Потрясающая личность и великий поэт, перевернувший все мои традиционные представления о поэзии.
      Зарегистрирован: -- ICQ: {icq}
    #8 Написал: Алан Чочиев (24 мая 2013 19:52)

    Откуда:

    Комментариев: 2059

    Публикаций: 2

    Статус: Пользователь offline

    нет, не так... это надо прочитать все...


    Вот я вновь посетил
    эту местность любви, полуостров заводов,
    парадиз мастерских и аркадию фабрик,
    рай речный пароходов,
    я опять прошептал:
    вот я снова в младенческих ларах.
    Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок.

    Предо мною река
    распласталась под каменно-угольным дымом,
    за спиною трамвай
    прогремел на мосту невредимом,
    и кирпичных оград
    просветлела внезапно угрюмость.
    Добрый день, вот мы встретились, бедная юность.

    Джаз предместий приветствует нас,
    слышишь трубы предместий,
    золотой диксиленд
    в черных кепках прекрасный, прелестный,
    не душа и не плоть --
    чья-то тень над родным патефоном,
    словно платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном.

    В ярко-красном кашне
    и в плаще в подворотнях, в парадных
    ты стоишь на виду
    на мосту возле лет безвозвратных,
    прижимая к лицу недопитый стакан лимонада,
    и ревет позади дорогая труба комбината.

    Добрый день. Ну и встреча у нас.
    До чего ты бесплотна:
    рядом новый закат
    гонит вдаль огневые полотна.
    До чего ты бедна. Столько лет,
    а промчались напрасно.
    Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна.

    По замерзшим холмам
    молчаливо несутся борзые,
    среди красных болот
    возникают гудки поездные,
    на пустое шоссе,
    пропадая в дыму редколесья,
    вылетают такси, и осины глядят в поднебесье.

    Это наша зима.
    Современный фонарь смотрит мертвенным оком,
    предо мною горят
    ослепительно тысячи окон.
    Возвышаю свой крик,
    чтоб с домами ему не столкнуться:
    это наша зима все не может обратно вернуться.

    Не до смерти ли, нет,
    мы ее не найдем, не находим.
    От рожденья на свет
    ежедневно куда-то уходим,
    словно кто-то вдали
    в новостройках прекрасно играет.
    Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.

    Значит, нету разлук.
    Существует громадная встреча.
    Значит, кто-то нас вдруг
    в темноте обнимает за плечи,
    и полны темноты,
    и полны темноты и покоя,
    мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

    Как легко нам дышать,
    оттого, что подобно растенью
    в чьей-то жизни чужой
    мы становимся светом и тенью
    или больше того --
    оттого, что мы все потеряем,
    отбегая навек, мы становимся смертью и раем.

    Вот я вновь прохожу
    в том же светлом раю -- с остановки налево,
    предо мною бежит,
    закрываясь ладонями, новая Ева,
    ярко-красный Адам
    вдалеке появляется в арках,
    невский ветер звенит заунывно в развешанных арфах.

    Как стремительна жизнь
    в черно-белом раю новостроек.
    Обвивается змей,
    и безмолвствует небо героик,
    ледяная гора
    неподвижно блестит у фонтана,
    вьется утренний снег, и машины летят неустанно.

    Неужели не я,
    освещенный тремя фонарями,
    столько лет в темноте
    по осколкам бежал пустырями,
    и сиянье небес
    у подъемного крана клубилось?
    Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось.

    Кто-то новый царит,
    безымянный, прекрасный, всесильный,
    над отчизной горит,
    разливается свет темно-синий,
    и в глазах у борзых
    шелестят фонари -- по цветочку,
    кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку.

    Значит, нету разлук.
    Значит, зря мы просили прощенья
    у своих мертвецов.
    Значит, нет для зимы возвращенья.
    Остается одно:
    по земле проходить бестревожно.
    Невозможно отстать. Обгонять -- только это возможно.

    То, куда мы спешим,
    этот ад или райское место,
    или попросту мрак,
    темнота, это все неизвестно,
    дорогая страна,
    постоянный предмет воспеванья,
    не любовь ли она? Нет, она не имеет названья.

    Это -- вечная жизнь:
    поразительный мост, неумолчное слово,
    проплыванье баржи,
    оживленье любви, убиванье былого,
    пароходов огни
    и сиянье витрин, звон трамваев далеких,
    плеск холодной воды возле брюк твоих вечношироких.

    Поздравляю себя
    с этой ранней находкой, с тобою,
    поздравляю себя
    с удивительно горькой судьбою,
    с этой вечной рекой,
    с этим небом в прекрасных осинах,
    с описаньем утрат за безмолвной толпой магазинов.

    Не жилец этих мест,
    не мертвец, а какой-то посредник,
    совершенно один,
    ты кричишь о себе напоследок:
    никого не узнал,
    обознался, забыл, обманулся,
    слава Богу, зима. Значит, я никуда не вернулся.

    Слава Богу, чужой.
    Никого я здесь не обвиняю.
    Ничего не узнать.
    Я иду, тороплюсь, обгоняю.
    Как легко мне теперь,
    оттого, что ни с кем не расстался.
    Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.

    Поздравляю себя!
    Сколько лет проживу, ничего мне не надо.
    Сколько лет проживу,
    сколько дам на стакан лимонада.
    Сколько раз я вернусь --
    но уже не вернусь -- словно дом запираю,
    сколько дам я за грусть от кирпичной трубы и собачьего лая.
      Зарегистрирован: 2.06.2008 ICQ: {icq}
    #9 Написал: Alice (24 мая 2013 23:33)

    Откуда:

    Комментариев: 1514

    Публикаций: 0

    Статус: Пользователь offline

    Мне говорят, что нужно уезжать.
    Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
    Да-да. Я понимаю. Провожать
    не следует. Да, я не потеряюсь.

    Ах, что вы говорите -- дальний путь.
    Какой-нибудь ближайший полустанок.
    Ах, нет, не беспокойтесь. Как-нибудь.
    Я вовсе налегке. Без чемоданов.

    Да-да. Пора идти. Благодарю.
    Да-да. Пора. И каждый понимает.
    Безрадостную зимнюю зарю
    над родиной деревья поднимают.

    Все кончено. Не стану возражать.
    Ладони бы пожать -- и до свиданья.
    Я выздоровел. Нужно уезжать.
    Да-да. Благодарю за расставанье.

    Вези меня по родине, такси.
    Как будто бы я адрес забываю.
    В умолкшие поля меня неси.
    Я, знаешь ли, с отчизны выбываю.

    Как будто бы я адрес позабыл:
    к окошку запотевшему приникну
    и над рекой, которую любил,
    я расплачусь и лодочника крикну.

    (Все кончено. Теперь я не спешу.
    Езжай назад спокойно, ради Бога.
    Я в небо погляжу и подышу
    холодным ветром берега другого.)

    Ну, вот и долгожданный переезд.
    Кати назад, не чувствуя печали.
    Когда войдешь на родине в подъезд,
    я к берегу пологому причалю.

    Я не буду ничего говорить от себя...

    --------------------
      Зарегистрирован: 6.10.2011 ICQ: {icq}
    Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
    Наши рубрики

     МОНАССОН РЕСПУБЛИКА

     ЗАРМОН

     Зармон - usima1

      Парк "Z"

    _

     Нартиада GOLD

     Криминальное чтиво

     Рубрика Леонида Кочиева

     Къулбадæг газет

     Юмор

     Фотогалерея

     Архив

    Последние комментарии
    • diAMOND 19.10.2017
      Утренний кофе. С днем рождения ... (9)
      diAMOND-фото
      Арфае дын каенын, Дада! Аенаениз куы уаис, аенаемашт куы уаис де ввахс адаемимае иумае, уаед иннае хабаерттаен наеуидаер ницы у) Цымыдисон цард фаекодтай, аемае ма дын ноджы бирае азтае бантысает! Батае аемае гаеботае!

    • Alice 19.10.2017
      Утренний кофе. С днем рождения ... (9)
      Alice-фото
      С крупным, любимым праздником нас, друзья! С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, дорогой Алан!!! Пусть сбудутся твои мечты (с которыми согласна Усимаfellow), случится много неожиданных приятностей, пусть здоровье твое будет - на славу, а настроение и успехи - на ура! А нам, твоим друзьям, я пожелаю такого благосостояния (вместе с тобой), которое будет разрушать на своем пути все препятствия к осуществлению нашей охоты к авантюрам и приключениям!winked   
    • usima1 19.10.2017
      Утренний кофе. С днем рождения ... (9)
      usima1-фото
      Всем привет). С праздником, Монассия! С днем рождения, Алан.
       
      В подарочный комплект добавлена новая песня от Валана Харебова, которую он спел к твоему дню рождения. 


      Всем привет). С праздником, Монассия! С днем рождения, Алан.
       
      В подарочный комплект добавлена новая песня от Валана Харебова, которую он спел к твоему дню рождения. 


      Поздравление с вк.
      \"http://www.imageup.ru/img125/2892228/alan.jpg\" 
       
    • usima1 18.10.2017
      Утренний кофе. Ричард Хью Блэк ... (16)
      usima1-фото
      Всем привет). Ричи. И все же он бесподобен).
    • Alice 18.10.2017
      ПОЭТЫ ЗАРМОНА. СЕРГЕЙ ХАЧИРОВ ... (9)
      Alice-фото
      Мы любили общество Сергея Ивановича, его философское отношение к жизни. Нам и сегодня не хватает его... Он был светлый, бесконечно талантливый, мудрый и чуткий человек. Рухс дзаенаеты бадает.

    • Goyim 17.10.2017
      Утренний кофе. С министром нау ... (5)
      Goyim-фото
      Я подразумевал что если человек науки поет так , что может составить конкуренцию А.Т.,  то что можно ожидать от мин.культа Сербии.
    • usima1 17.10.2017
      ПОЭТЫ ЗАРМОНА. СЕРГЕЙ ХАЧИРОВ ... (9)
      usima1-фото
      \"https://im0-tub-ru.yandex.net/i?id=aab5f985aafa153b92848f5b6da1eb7a&n=13\" 
      10 лет как отца не стало.
       
      1 марта 2018 - 100 лет со дня его рождения. Игнор осетинских властей во все его юбилеи давно привычен.
       
      А выпустить альбом его песен к столетнему юбилею - это задача монассеев.
       

    • usima1 17.10.2017
      Утренний кофе. Irish Coffee, 1 ... (1)
      usima1-фото
      Всем привет). Просто классный альбом! Не оторвешься.
       
      Весной 1971 года группа IRISH COFFEE записала свой первый и единственный альбом, выпущенный тиражом всего 1500 копий.
      Когда его слушаешь, создается впечатление, что это какой-то очень хороший альбом URIAH HEEP. О плагиате здесь говорить не стоит, учитывая дату рождения пластинки. Если бы группа была английская, она наверняка сумела бы добиться хороших результатов. Единственным недостатком пластинки является довольно-таки плохое качество звука, связанное с тем, что, как написано на конверте, мастер-лента была в свое время \"утеряна\" (а скорее всего просто безбожно выброшена), и запись делалась с \"альтернативного источника\".
      Эта замечательная группа была основана в 1970 году в Бельгии. Поначалу она носила название VOODOO и исполняла исключительно каверы на композиции британских и американских групп типа DEEP PURPLE, LED ZEPPELIN, THE WHO , THE KINKS……… В течение года группа постоянно выступала в клубе \"Эль- Гринго\", где набиралась опыта и постепенно обрастала поклонниками. Именно там ее услышал продюсер Louis de Vries, на которого она произвела сильнейшее впечатление. Он убедил их приступить к написанию авторского материала и заставил более серьезно взглянуть на собственное творчество. По его инициативе группа сменила название на IRISH COFFEE.
      Первыми работами коллектива стали композиции \"Masterpiece\" и \"The Show\", выпущенные в 1971 году в виде сингла. Вооружившись этой пластинкой, Louis de Vries отправился на музыкальную ярмарку в Канны, где музыка группы вызвала живой интерес со стороны менеджеров. Группе обещали масштабную поездку по Америке, но для этого ей нужно было иметь в своем активе полноценный студийный альбом.
      Но обещать - еще не значит жениться. Несмотря на то, что охваченные энтузиазмом музыканты очень оперативно подготовили материал и неплохо записались в студии, в Штаты им съездить так и не удалось. IRISH COFFEE некоторое время гастролировала по Континентальной Европе, открывая выступления \"знаменитостей\" типа FOCUS, DR.FEELGOOD и YES, и даже выступила на бельгийско-французском телевидении, но ей это не помогло. Сингл неплохо продавался и даже побывал в хит-парадах некоторых европейских стран, а альбом пользовался скромным локальным успехом, но такое уж было время…. Группе было слишком тяжело конкурировать с британскими и американскими исполнителями, имевшими хороший менеджмент и свысока смотревшими на представителей \"задворков музыкального мира\".
      Отчаявшись добиться успеха, музыканты решили разойтись, и похоронили свою неудачливую группу, а единственный альбом IRISH COFFEE стал филофонической редкостью, пользующейся хорошим спросом у коллекционеров.
    • Alice 16.10.2017
      Утренний кофе. Пинк Флойд, мон ... (2)
      Alice-фото
      Усима, ты стопудово права. Уый фаестае ма сын шы гаенаен ис?!) Стаей ма сае номаен даер даринаг сты. Shar Airag Mongolia, ома дам шаер ариаг Монголи.

    • usima1 16.10.2017
      Утренний кофе. Пинк Флойд, мон ... (2)
      usima1-фото
      Всем привет). Думала, ну, что меня может в роке еще удивить, но чингисханы шокировали. Говорят, ждали-ждали у себя пинкфлойдов, те никак не доехали. Ну, тогда мы сами. Теперь, как отметила Динара, шеф важнейшего департамента страны, Гилмор просто обязан, как порядочный человек, выйти с ними на одну сцену).
    Поиск по сайту
    Архив
    Октябрь 2017 (20)
    Сентябрь 2017 (31)
    Август 2017 (29)
    Июль 2017 (33)
    Июнь 2017 (44)
    Май 2017 (50)
    Статистика

    Человек на сайте:

    © 2011-2017 aranzeld.com